93. Император принес государыне лютню…

Император принес государыне лютню, прозванную Безымянной *192. Пойдем посмотрим и попробуем сыграть на ней, — говорили между собой дамы. Мы все пошли в покои государыни, но не стали играть на лютне по-настоящему, а только перебирали струны.
— Почему ее прозвали Безымянной? — спросила одна из нас.
— Она ничем не примечательна и потому не заслужила имени, — ответила государыня.
«Замечательно сказано!» — подумала я.
Госпожа Сигэйся, навестившая свою старшую сестру императрицу, заметила в разговоре:
— У меня есть дома очень красивая многоствольная флейта. Ее подарил мне покойный отец.
Господин епископ Рюэн *193, младший брат государыни, воскликнул при этих словах:
— Отдай мне флейту. У меня есть великолепная семиструнная цитра, я отдам ее взамен.
Но госпожа Сигэйся словно не слышала и продолжала говорить о другом. Епископ несколько раз повторил свою просьбу, думая, что под конец его сестре придется сказать что-нибудь, но она упорно отмалчивалась.
— А она думает: «Нет, не обменяю!» — с тонким остроумием заметила государыня. Как она была очаровательна в эту минуту!
«Ина-каэдзи» — «Нет, не обменяю!» — так зовут знаменитую флейту.
Но епископ, видно, ничего не слышал об этой флейте и, не оценив намека, только досадовал.
Это случилось, помнится, в то время, когда императрица проживала в своей канцелярии.
Флейта «Нет, не обменяю!» принадлежит императору. Другие флейты и цитры, которые находятся во владении государя, тоже носят удивительные имена. К примеру, лютни: Гэндзё — «Выше тайны», Бокубам — «Конское пастбище», Идэ — «Запруда», Икё — «Мост на реке Вэй», Мумё «Безымянная». Шестиструнные цитры называются Кутики — «Пустая скважина», Сиогама — «Градирня», Футануки — «Два глазка»…
Я также слышала о флейтах Суйро — «Водяной дракон», Косуиро — «Малый водяной дракон», Уда-но хоси — «Монах Уда», Кугиути — «Молоток для гвоздей», Хафутацу — «Два мотка» и еще о многих других, чьи имена я забыла.
То-но тюдзё, восторгаясь ими, любил повторять поговорку: «Их бы на почетную полку в сокровищнице Гиёдэн *194!»

94. Придворные провели весь день, играя на флейтах и цитрах…

Придворные провели весь день, играя на флейтах и цитрах перед бамбуковыми занавесями, что закрывают от любопытных глаз покои императрицы. Когда в сумерках внесли светильники, придворные удалились, каждый своей дорогой.
Верхние створки решетчатых рам еще не были спущены, двери не затворены, и сквозь бамбуковую занавесь можно было при свете огней увидеть все, что делается в покоях государыни.
Императрица сидела, поставив лютню прямо перед собой. Великолепие пурпурной ее одежды не описать словами, она была надета поверх многих исподних одежд из гибкого лощеного шелка. Рукав одежды изящно падал на лютню, блестевшую черным лаком. Позади темной лютни виднелся ослепительно-белый лоб… что могло быть прекраснее?
Я подошла к одной из придворных дам и сказала:
— Нет, девушка, «лицо которой было полускрыто» *195, не сияла такой красотой. Куда ей, простолюдинке!
Дама эта с трудом проложила себе дорогу сквозь толпу других фрейлин, чтобы скорей сообщить мои слова государыне.
Императрица рассмеялась.
Дама вернулась и передала мне:
— Государыня изволила молвить в ответ: «Пора расставаться *196…» Но знаешь ли ты, о чем речь?
В устах дамы это звучало забавно, ведь она ничего не поняла.

95. То, что причиняет досаду

Вы послали кому-нибудь письмо или ответ на присланное вам письмо, и после того, как гонец уже ушел, вам приходит в голову, что несколько слов надо бы непременно заменить.
Вы наспех зашивали что-то. Казалось, работа закончена, но выдернув иглу, вдруг видите, что забыли завязать узелок на нитке. Досадно также, когда заметишь, что шила что-то наизнанку.
Однажды, когда императрица гостила в Южном дворце у своего отца, она прислала нам сверток шелка с повелением:
— Мне спешно нужно платье. Беритесь за работу все вместе, чтобы закончить ее до следующей стражи.
Все мы собрались в главном павильоне дворца. Каждая из нас взяла по куску шелка и, надеясь перегнать остальных, стала шить быстро-быстро, не отрывая глаз. Спешили мы, как безумные.
Кормилица госпожа мёбу, которой достался один из рукавов, шила быстрее всех и кончила первой. Второпях она не заметила, что рукав пришит наизнанку. Даже не завязав последнего узелка, кормилица положила работу и поднялась с места.
Когда мы стали прилаживать разные части платья друг к другу, то сразу заметили ошибку.
Женщины подняли смех и шум:
— Исправь скорее, сшей наново.
— Кто ошибся, тому и шить наново. Если бы это был узорчатый шелк, ну, тогда, конечно, видно, где лицо, где испод. Сразу нашли бы виновную, исправь, мол, поскорее. Но ведь это гладкий шелк, как узнаешь, кто когда напутал? С какой стати я обязана шить за других? Дайте эту работу тем, кто еще не кончил, — заупрямилась кормилица.
Пришлось другим женщинам во главе с Гэн Сёнагон взяться за переделку. Они торопливо работали иглой, бормоча с сердитым видом:
— Только спорить умеет, куда это годится!
А кормилица смотрела на них, сложа руки.
Занятная вышла сценка.
Посадишь в саду кусты хаги и мискант, выйдешь любоваться их необычной красотой… И вдруг является кто-то с длинным ящиком и лопатой, у тебя на глазах начинает копать вовсю, выкопает растения и унесет. Как обидно и больно!
Если бы вместо меня появился знатный господин, негодник не посмел бы так себя вести. А мне на все мои упреки он только отвечал:
— Я совсем немного… — И был таков.
Слуга какой-нибудь влиятельной дамы является к провинциальному чиновнику и нагло дерзит ему. На лице слуги написано. «А что ты мне сделаешь?»
Как это оскорбительно!
Тебе не терпелось прочитать письмо, но мужчина выхватил его у тебя из рук, отправился в сад и там читает… Вне себя от досады и гнева, погонишься за ним, но перед бамбуковым занавесом поневоле приходится остановиться, дальше идти тебе нельзя. Но до чего же хочется выскочить и броситься на похитителя!

96. То, что неприятно слушать

Кто-то в свое удовольствие неумело наигрывает на цитре, даже не настроив ее.
Пришел гость, ты беседуешь с ним. Вдруг в глубине дома слуги начинают громко болтать о семейных делах. Унять их ты не можешь, но каково тебе слушать! Ужасное чувство.
Твой возлюбленный напился и без конца твердит одно и то же.
Расскажешь о ком-нибудь сплетню, не зная, что он слышит тебя. Потом долго чувствуешь неловкость, даже если это твой слуга или вообще человек совсем незначительный.
Тебе случилось заночевать в чужом доме, а твои челядинцы разгулялись вовсю. Как неприятно!
Родители, уверенные, что их некрасивый ребенок прелестен, восхищаются им без конца и повторяют все, что он сказал, подделываясь под детский лепет.
Невежда в присутствии человека глубоких познаний с ученым видом так и сыплет именами великих людей.
Человек декламирует свои стихи (не слишком хорошие) и разглагольствует о том, как их хвалили. Слушать тяжело!

97. То, что поражает неприятной неожиданностью

Чистишь до блеска гребень для украшения волос, вдруг он за что-то зацепился — и ломается.
Экипаж перевернулся. Казалось бы, такое громоздкое сооружение должно было бы устойчиво держаться на колесах. Не веришь своим глазам! Это как сон — поразительный и нелепый.
Кто-то, нимало не смущаясь, сболтнет такую мерзость, что всем становится не по себе.
Всю ночь, всю долгую ночь до рассвета проводишь в ожидании: «Он должен прийти!» На заре забудешься неверным сном. Вдруг кар-р, кар-р! закричит ворона. Очнешься от дремоты и видишь: солнце уже высоко. Какая тягостная неожиданность!
Нечаянно покажешь любовное письмо как раз тому, кто не должен был бы знать о нем. Опомнишься — какой ужас.
Кто-нибудь бросает прямо тебе в лицо колкий намек, с уверенным видом рассуждая о том, чего не видел и не знает, а ты не можешь и словом возразить. Такое чувство, будто что-то внезапно опрокинулось.

98. То, о чем сожалеешь

Во дни празднества Госэти или Поминовения святых имен Будды вместо снега сыплет дождь с потемневшего сумрачного неба.
Ждешь с нетерпением праздника или иного торжества, как вдруг объявлено императорское Удаление от скверны. Все приготовления были закончены, но в последнюю минуту церемония отменена.
Пошлешь слугу за другом, ожидая, что он непременно прибудет. Может быть, тебе хочется заняться с ним музыкой или показать ему что-нибудь. Но вот посланный возвращается и сообщает: «Он занят, не сможет прийти». Как не пожалеть об этом!
Чтобы посетить храм или полюбоваться красивым видом, дамы, примерно одного и того же звания, отправились вместе из дворца, где они служат.
Дамы не наряжались в лучшие платья: осторожность не мешает в дороге. Но края их одежд красивыми волнами выбегают из-под занавесок экипажа. Увы, восхищаться некому!
Никто из знатных людей не встречается на дороге, ни на коне, ни в экипаже. Какая досада!
«Уж хоть бы простолюдин какой-нибудь попался», — вздыхают дамы. Очарованный их изяществом, он стал бы, рассказывать о них своему господину. Все лучше чем ничего.
Не мудрено, что дамы в большом огорчении.

99. Помню, зто случилось во время «Воздержания пятой луны» *197…

Помню, это случилось во время «Воздержания пятой луны», когда императрица изволила пребывать в здании ведомства своего двора.
«Двойные покои» перед кладовой были с особой заботой украшены для богослужения и выглядели очень красиво, совсем по-новому.
С самого начала месяца стояла дождливая погода, небо хмурилось.
— Какая скука! — сказала я однажды. — Поехать бы куда-нибудь, где поют кукушки.
Дамы наперебой стали просить меня взять их с собою. Одна из них посоветовала отправиться к какому-то мосту возле святилища Камо. У этого моста — странное название. Не «Сорочий мост», по которому проходит небесная Ткачиха в ночь встречи двух звезд, но что-то в этом роде.
— Кукушки поют там каждый день, — уверяли одни дамы.
~ И вовсе не кукушки, а цикады, — возражали другие.
В конце концов мы решили поехать туда.
Утром пятого дня мы приказали людям из службы Двора императрицы подать для нас экипаж и выехали из запретных для нас Северных ворот, надеясь, что в дождливую пору пятой луны никто упрекать нас не будет.
Экипаж был подан к веранде, и мы сели в него вчетвером.
— Нельзя ли подать еще один экипаж, — стали просить другие дамы, но императрица отказала.
Мы остались бесчувственны и глухи к их жалобам и тронулись в путь. Когда мы проезжали мимо конного ристалища Левой гвардии, то заметили там шумную толпу людей.
— Что происходит? — спросили мы.
— Состязание в стрельбе, — ответили слуги. — Всадники стреляют в цель. Не хотите ли поглядеть? — И мы остановили экипаж.
Нам сказали:
— Все начальники Левой гвардии присутствуют здесь во главе с господином тюдзё.
Но мы никого из них не увидели. Лишь кое-где бродили мелкие чинуши шестого ранга.
— Не очень-то интересно! Едем скорей! — воскликнули мы, и экипаж быстро тронулся дальше.
Дорога навеяла на нас приятные воспоминания о празднестве в храме Камо. На нашем пути находился дом асона Акинобу *198.
— Остановимся здесь тоже, — сказала я. Экипаж иаш подвезли к дому, и мы вышли из него.
Дом имел совсем простой сельский вид. На скользящих дверях, обтянутых бумагой, нарисованы лошади. Плетеные ширмы. Шторы из водяной травы микури. Все как будто нарочно было устроено так, чтобы напоминать старину.
Бедное, тесное здание похоже на галерею, нет внутренних покоев, и все же какое очарование!
Молва не обманула нас. Кукушки пели так громко, что звон стоял в ушах. Но увы! Государыня не могла их услышать. Вот когда мы от души пожалели бедняжек, что не могли поехать с нами.
— Позвольте показать вам сельские обычаи, — сказал нам хозяин дома Акинобу, — это все, что я могу.
Он велел принести много колосьев растения, которое называется рисом. По его приказу пришли юноши, совсем не выглядевшие грязными, и несколько девушек из соседних деревень. С полдюжины из них молотили рис, а двое пустили в ход какое-то вертящееся приспособление *199, мне его никогда не доводилось видеть.
Работая, они пели странную песню.
Нам поневоле стало смешно, наши мысли рассеялись, и мы совсем позабыли, что должны сочинить стихи о кукушке.
Затем господин Акинобу приказал своим слугам принести маленькие столы, из тех, которые можно видеть на китайских картинах, и нам подали угощение. Но никто из нас ни к чему не притронулся.
— Боюсь, это простая деревенская стряпня. Но гости, что приходят сюда, обычно наседают на хозяина, хоть из дому беги. Требуют, подай им еще и еще. Они не церемонятся, как вы, — сказал господин Акинобу и начал усердно угощать нас.
— Попробуйте вот эти побеги молодого папоротника, — говорил он. — Я сам собирал их своими руками.
— Но в самом деле, — усмехнулась я, — как можете вы ожидать, что мы будем сидеть рядом в тесноте, как простые служанки?
— О, если так, я прикажу снять подносы со столов и поставить на пол. Вы, наверно, привыкли низко склоняться во дворце.
Пока челядь хлопотала, поднося нам блюда, явился один из наших слуг и доложил:
— Пошел дождь.
Мы поспешили к экипажу.
— Постойте, мне бы хотелось сложить стихотворение о кукушке здесь, на месте! — воскликнула я.
— Что там, сочините по дороге, — сказали мои спутницы, и мы сели в экипаж.
Слуги по нашему приказу наломали много веток унохана, осыпанных белыми цветами, и украсили занавески и кузов экипажа. Верх экипажа, словно кровлю дома, устлали длинными ветвями. Казалось, бык тащит за собою живую ограду из цветущих кустов.
Наши слуги с хохотом кричали:
— Вот здесь еще найдется местечко, и вот здесь!
Я надеялась, что кто-нибудь увидит нас на обратном пути, но нам изредка встречались только нищие монахи и простолюдины, о которых и говорить-то не стоит. Обидно, право!
Когда мы были уже недалеко от дворца, я вспомнила:
— Что ж, все так и пропадет впустую? Нет, о нашем экипаже должна пойти широкая слава.
Мы остановились возле «Дворца на Первом проспекте» и послали одного из слуг сказать от нашего имени:
— Здесь ли господин То-дзидзю *200? Мы возвращаемся из очень любопытной поездки, слушали кукушек.
Слуга вернулся с ответом: «Сейчас выйду к вам, минутку, почтенные дамы!»
И добавил от себя: «Он отдыхал в покое для свиты. Торопится надеть шаровары».
Но мы не могли ждать, и экипаж помчался полным ходом к Земляным воротам.
Господин То-дзидзю поспешно надел парадный наряд и погнался за экипажем, завязывая пояс на ходу.
— Постойте, подождите! — кричал он. За ним босиком бежало несколько слуг.
— Погоняйте скорей! — крикнула я, и экипаж покатился быстрее.
Мы уже достигли Земляных ворот, когда господин То-дзидзю, задыхаясь, в полном изнеможении догнал нас. Только теперь он заметил, как украшен наш экипаж.
— Неужели в экипаже земные существа? Не могу поверить, — вскричал он со смехом. — Выйдите, дайте мне взглянуть на вас.
Слуги, прибежавшие с ним, очень забавлялись.
— А какие стихи вы сложили? — спросил он. — Дайте послушать.
— О нет! — отговорились мы. — Сперва прочтем государыне.
В этот миг дождь полил по-настоящему.
— И почему только над одними этими воротами нет кровли? — посетовал господин То-дзидзю. — До чего неприятно стоять здесь в дождливый день! Как я теперь пойду обратно? Когда я побежал за вашим экипажем, у меня в мыслях было одно: догнать вас. Я и не подумал, что попадусь людям на глаза. О, мне надо спешить назад! Скверное положение.
— Ну, полно! — сказала я. — Отчего бы вам не поехать во дворец вместе с нами?
— В этой шапке? — воскликнул он. — Как это возможно!
— Пошлите за другой, парадной.
Но тут дождь полил потоками, и наши люди, головы которых были неприкрыты, вкатили экипаж в Земляные ворота так быстро, как могли.
Один из телохранителей принес своему господину зонт и поднял над его головой. Господин То-дзидзю отправился обратно. На этот раз он шел медленно, оглядываясь на нас через плечо, и на лице его было такое унылое выражение! В руке он нес цветущую ветку унохана.
Когда мы явились к императрице, она спросила нас, как прошла наша поездка.
Дамы, которых мы не взяли с собой, сначала хмурились с обиженным видом, но когда мы рассказали, как господин То-дзидзю бежал за нами по Первому проспекту, они невольно присоединились к общему смеху.
— Ну что же, — спросила государыня, — где они, ваши стихи?
Я рассказала все, как было.
— Очень жаль, — упрекнула нас государыня. — Разумеется, при дворе уже слышали о вашей поездке. Как вы объясните, что не сумели написать ни одного стихотворения? Надо было сочинить там же, на месте, пока вы слушали пение кукушки. Вы слишком много думали о совершенстве формы, и ваше вдохновение улетело. Но напишите стихи хоть сейчас. Есть о чем долго говорить!
Государыня была права. Мы постыдно оплошали!
Только мы начали совещаться между собой по этому случаю, как вдруг мне принесли послание от господина То-дзидзю, привязанное к той самой ветке унохана. На бумаге белой, как цветок, была написана танка. Но я не могу ее вспомнить.
Посланный ждал ответа, и я попросила принести мне тушечницу из моего покоя, но императрица повелела мне взять ее собственную тушечницу.
— Скорее, — сказала она, — напиши что-нибудь вот на этом, — и положила на крышку тушечницы листок бумаги.
— Госпожа сайсё, напишите вы, — попросила я.
— Нет уж, лучше вы сами, — отказалась она. В это время вдруг набежала темнота, дождь полил снова, раздались сильные удары грома. Мы до того испугались, что думали только об одном, как бы поскорее опустить решетчатые рамы. О стихах никто и не вспомнил.
Гроза начала стихать только к самому вечеру. Лишь тогда мы взялись писать запоздалый ответ, но в это самое время множество высших сановников и придворных явилось осведомиться, как императрица чувствует себя после грозы, и нам пришлось отправиться к западному входу, чтобы беседовать с ними.
Наконец можно было бы заняться сочинением «ответной песни». Но все прочие придворные дамы удалились.
— Пусть та, кому посланы стихи, сама на них и отвечает, — говорили они.
Решительно, поэзию сегодня преследовала злая судьба.
— Придется помалкивать о нашей поездке, вот и все, — заметила я со смехом.
— Неужели и теперь ни одна из вас, слушавших пение кукушки, не может сочинить мало-мальски сносное стихотворение? Вы просто заупрямились, сказала государыня.
Она казалась рассерженной, но и в такую минуту была прелестна.
— Поздно сейчас, вдохновение остыло, — ответила я.
— Зачем же вы дали ему остыть? — возразила государыня.
На этом разговор о стихах закончился.
Два дня спустя мы стали вспоминать нашу поездку.
— А вкусные были побеги папоротника! Помните? Господин Акинобу еще говорил, что собирал их собственными руками, — сказала госпожа сайсё.
Государыня услышала нас.
— Так вот что осталось у вас в памяти! — воскликнула она со смехом.
Императрица взяла листок бумаги, какой попался под руку, и набросала последнюю строфу танки:
Папоротник молодойВот что в памяти живет.
— А теперь сочини первую строфу, — повелела императрица.
Воодушевленная ее стихами, я написала:
Голосу кукушкиДля чего внимала тыВ странствии напрасном?
— Неужели, Сёнагон, — весело заметила императрица, — тебе не совестно поминать кукушку хоть единым словом? Ведь у вас, кажется, другие вкусы.
— Как, государыня? — воскликнула я в сильном смущении. — Отныне я никогда больше не буду писать стихов. Если каждый раз, когда нужно сочинять ответные стихи, вы будете поручать это мне, то, право, не знаю, смогу ли я оставаться на службе у вас. Разумеется, сосчитать слоги в песне — дело нехитрое. Я сумею, коли на то пошло, весною сложить стихи о зиме, а осенью о цветущей сливе. В семье моей было много прославленных поэтов, и сама я слагаю стихи, пожалуй, несколько лучше, чем другие. Люди говорят: «Сегодня Сэй Сёнагон сочинила прекрасные стихи. Но чему здесь удивляться, ведь она дочь поэта». Беда в том, что настоящего таланта у меня нет. И если б я, слишком возомнив о себе, старалась быть первой в поэтических состязаниях, то лишь покрыла бы позором память моих предков.
Я с полной искренностью открыла свою душу, но государыня только улыбнулась:
— Хорошо, будь по-твоему. Отныне я не стану больше тебя приневоливать.
— От сердца отлегло. Теперь я могу оставить поэзию, — сказала я в ответ.
Как раз в это время министр двора, его светлость Корэтика, не жалея трудов, готовил увеселения для ночи Обезьяны *201.
Когда наступила эта ночь, он предложил темы для поэтического турнира. Придворные дамы тоже должны были принять участие. Все они, очень взволнованные, горячо взялись за дело.
Я же оставалась с императрицей, беседуя с ней о разных посторонних вещах. Господин министр двора приметил меня.
— Почему вы держитесь в стороне? — спросил он. — Почему не сочиняете стихов? Выберите тему.
— Государыня позволила мне оставить поэзию, — ответила я. — Больше мне незачем беспокоиться по этому поводу.
— Странно! — удивился господин министр. — Да полно, правда ли это? Зачем вы разрешили ей? — спросил он императрицу. — Ну хорошо, поступайте, как хотите, в других случаях, но нынче ночью непременно сочините стихи.
Но я осталась глуха к его настояниям.
Когда начали обсуждать стихи участниц поэтического турнира, государыня бросила мне записку. Вот что я прочла в ней:
Дочь Мотосукэ,Отчего осталась тыВ стороне от всех?Неужели лишь к тебеВдохновенье не придет?
Стихотворение показалось мне превосходным, и я засмеялась от радости.
— Что такое? В чем дело? — полюбопытствовал господин министр.
Я сказала ему в ответ:
О, если бы меняНаследницей великого поэтаНе прозвала молва,Тогда бы я, наверно, первойСтихи сложила в эту ночь.
И я добавила, обращаясь к императрице:
— Когда бы я не стыдилась моих предков, то написала бы для вас тысячу стихотворений, не дожидаясь просьбы.


*192 Император принес государыне лютню, прозванную Безымянной. — Хорошие музыкальные инструменты очень ценились, им давали имена.
*193 Господин епископ Рюэн… — Епископу Рюэн, младшему брату императрицы Садако, было в то время всего четырнадцать лет.
*194 Гиёдэн — императорская сокровищница, где хранились самые знаменитые музыкальные инструменты.
*195 Нет, девушка, «лицо которой было полускрыто»… Перефразированная цитата из поэмы Бо Цзюй-и «Пипа». Хозяин (сам поэт) и его гость приглашают певицу к себе в лодку: «На наш многократный и долгий зов, Она наконец явилась. Безмолвна в руках у нее пипа, Лицо ее полускрыто». (Перевод Л. Эйдлина).
*196 «Пора расставаться…» — Государыня намеком дает понять, что знает, откуда цитата. Слушающие игру на пипа медлят расставаться: «Хозяину жаль возвращаться домой, и гость забыл о дороге». (Перевод Л. Эйдлина.)
*197 …»Воздержания пятой луны»… — «Воздержание пятой луны». — Буддийские посты соблюдались в первую, пятую и девятую луны. В это время предавались молитвам и покаянию.
*198 На нашем пути находился дом асона Акинобу. Такасина-но Акинобу был дядей императрицы Садако с материнской стороны. Асон (асоми) — почетный титул аристократа, а также общее почтительное наименование для особ высших рангов. Акинобу изображается как старосветский сельский помещик.
*199 …какое-то вертящееся приспособление… — жернов для обдирки риса.
*200 То-дзидзю. — То — китайское чтение первого иероглифа фамилии Фудзивара. Дзидзю — придворное звание, приближенно соответствует камер-юнкеру. Здесь имеется в виду Фудзивара-но Киминобу, родственник императрицы Садако.
*201 …готовил увеселения для ночи Обезьяны. — Согласно старинному китайскому суеверию, ночь в цикле шестидесяти, когда соединялись циклические знаки Обезьяны и «старшего брата металла», была зловещей. Чтобы защититься от грозящей беды (в спящего могли проникнуть «три телесных червя»), не следовало спать, и придворные проводили ночь в играх и сочинении стихов.