131. Однажды накануне седьмого дня.

Однажды накануне седьмого дня Нового года, когда вкушают семь трав, явились ко мне сельчане с охапками диких растений в руках. Воцарилась шумная суматоха.
Деревенские ребятишки принесли цветы, каких я сроду не видела.
— Как они зовутся? — спросила я.
Но дети молчали.
— Ну? — сказала я.
Дети только переглядывались.
— Это миминакуса *229 — «безухий цветок», — наконец ответил один из них.
— Меткое название! В самом деле, у этих дичков такой вид, будто они глухие! — засмеялась я.
Ребятишки принесли также очень красивые хризантемы «я слышу» *230, и мне пришло в голову стихотворение:
Хоть за ухо тереби!«Безухие» не отзовутсяЦветы миминакуса.Но, к счастью, нашелся меж нихЦветок хризантемы — «я слышу».
Хотелось мне прочесть детям эти стихи, но они ведь опять ничего бы не взяли в толк.

132. Во время второй луны в Государственном совете…

Во время второй луны в Государственном совете вершат дела, именуемые «инспекцией» *231. Что бы это могло быть? Не знаю.
Кажется, по этому случаю имеет место особая церемония: в зале вывешивают изображения Конфуция и других мудрецов древности.
Императору и его царственной супруге подносят в простых глиняных сосудах какие-то диковинные кушанья, именуемые «Священной пищей мудрости».

133. Дворцовый слуга принес мне…

Дворцовый слуга принес мне от господина То-но бэна Юкинари подарок, обернутый в белую бумагу и украшенный великолепной веткой цветущей сливы.
«Уж нет ли в нем картины?» — я нетерпеливо открыла сверток, но оказалось, что там тесно уложены, один к одному, хэйдан — жареные пирожки с начинкой.
Было там и письмо, сочиненное в стиле официального документа:
«Препровождаю один пакет пирожков. Оный пакет почтительно преподносится согласно Установленным прецедентам.
Адресат: господину сёнагону *232 — младшему секретарю Государственного совета».
Ниже стояли даты и подпись «Мимана-но Нариюки» *233
В конце я прочла приписку:
«Ваш покорный слуга желал бы лично явиться с приношением, но побоялся показаться слишком уродливым при дневном свете».
Почерк был в высшей степени изящен.
Я показала это послание государыне.
— Искусная рука! Очень красиво написано, — с похвалой заметила государыня и взяла письмо, чтобы проглядеть его.
— Но что мне ответить? Надо ли дать подарок слуге, принесшему письмо? Если б кто-нибудь сказал мне!..
— Кажется, я слышу голос Корэнака? — молвила государыня. — Кликни его.
Я вышла на веранду и приказала слуге:
— Позови господина сатайбэн *234а.
Сатайбэн Корэнака тотчас же явился, заботливо оправив свой наряд.
— Я звала вас не по приказу государыни, — сказала я, — но по личному делу. Если посланный приносит подарок, вот вроде этого, одной из фрейлин, ну, скажем, госпоже Бэн или мне, надо ли дать ему вознаграждение?
— Нет, незачем. Оставьте у себя пирожки и скушайте… Но почему вы спрашиваете меня? Разве вам послал этот дар какой-нибудь высший член Государственного совета?
— Ну что вы, разве это возможно? — возразила я. Надо было отвечать на письмо Юкинари. Я взяла тонкий лист алой бумаги и написала: «Тот ?покорный слуга?, который не удосужился сам лично принести холодные пирожки, наверно, холоден сердцем».
Я привязала письмо к цветущей ветке алой сливы и отослала его.
Почти немедленно Юкинари велел доложить о себе:
— Ваш покорный слуга явился. Я вышла к нему.
— А я-то был уверен, что в награду за мой подарок вы угостите меня, как водится, скороспелым стишком. Но ваш ответ просто восхитителен! Ведь если женщина хоть немного возомнит о себе, она так и сыплет стихами направо и налево. Но вы не такая! С вами приятно поговорить. Мне не по душе присяжные сочинительницы стихов, это неделикатно. Навязчиво, наконец!
Так родилась забавная история, в духе тех, что рассказывают о Норимицу.
Кто-то сообщил мне:
— Когда эту историю поведали императору в присутствии множества людей, государь соизволил заметить: «Она ответила остроумно».
Но довольно об этом. Восхвалять самое себя непристойно и, пожалуй, смешно.

134. Почему, спрашивается, когда надо изготовить таблицы…

Почему, спрашивается, когда надо изготовить таблицы для вновь назначенных куродо шестого ранга, так берут доски из ограды возле канцелярии императрицы всегда в одном и том же месте, в северо-восточном углу? Могли бы взять и на западной стороне и на восточной… Не все ли равно? — начала разговор одна из придворных дам.
— Ну, что здесь любопытного! — отозвалась другая. — Меня скорее удивляет, почему разным предметам одежды дают случайные названия, без всякого смысла… Вот что странно! Хосонага — «узкие длинные платья» названы удачно, они и вправду такие. Но почему верхнюю накидку с шлейфом именуют «потником»? Надо бы «длиннохвосткой». Так же, как одежду мальчиков. А почему «китайская накидка»? Лучше бы «короткая накидка».
— Наверно, накидки на такой манер носят в Китае…
«Верхняя одежда», «верхние штаны» — это всем понятно. «Нижняя одежда» хорошее название. У огути — «широкоротых штанов» — отверстия штанин невероятной ширины, значит, название подходит.
— А вот почему широкие штаны прозваны хакама? Неизвестно! Шаровары сасинуки — лучше бы назвать «одеяние для ног». А еще лучше «мешками», ведь нога в них как в мешке…
Так громко болтали дамы о разных пустяках.
— Ах, что за несносный шум! Давайте кончим. Пойдем спать! воскликнула я.
И тут, словно в ответ на мои слова, за соседней стеной, к нашему удивлению, раздался голос священника, отправлявшего ночную службу:
— О, право, это было бы жаль! Продолжайте ваши разговоры всю ночь напролет.

135. В десятый день каждого месяца…

В десятый день каждого месяца — день поминовения усопшего канцлера Мититака, по приказу императрицы совершалась заупокойная служба с приношением в дар священных сутр и изображений Будды. Когда настала девятая луна, церемония эта была совершена в собственной канцелярии императрицы при большом стечении высшей знати и придворных сановников.
Сэйхан прочел проповедь, исполненную такой скорби, что все были взволнованы до слез, даже молодые люди, которые обычно не способны глубоко почувствовать печаль нашей быстротечной жизни.
Когда служба кончилась, присутствовавшие на ней мужчины стали пить вино и декламировать китайские стихи.
То-но тюдзё, господин Таданобу, процитировал из китайской поэмы:
Луна и осень *235 вернулись в назначенный срок,Но он, куда он сокрылся?
Эти поэтические строки замечательно отвечают мгновению. Как только он отыскал их в своей памяти?
Я пробралась к государыне сквозь толпу придворных дам. Она как раз собиралась удалиться.
— Прекрасно! — воскликнула она, выслушав меня. — Можно подумать, что стихи эти нарочно сочинены к нынешнему дню.
— О да! Я хотела, чтоб вы скорей их услышали и потому покинула церемонию, не доглядев ее до конца… Я тоже думаю, что Таданобу нашел прекрасные слова!
— Ты, понятно, была восхищена больше всех, — заметила императрица, и вот почему она так сказала.
Однажды Таданобу прислал слугу нарочно, чтобы вызвать меня, но я не пошла.
Когда же мы с ним случайно встретились, он сказал мне:
— Почему вы не хотите, чтобы мы по-настоящему стали близкими друзьями? Это странно, ведь я знаю, что не противен вам. Уже много лет у нас с вами доброе знакомство. Неужели же теперь мы расстанемся, и так холодно? Скоро кончится мой срок службы при дворе, я уже не смогу видеть вас. Какие воспоминания оставите вы мне?
— О, разумеется, мне было бы нетрудно уступить вам, — ответила я. Но уж тогда я больше не посмею восхвалять вас. Право, это было бы жаль! А теперь, когда мы, придворные дамы, собираемся перед лицом императора, я пою вам хвалу так усердно, будто по служебной обязанности. Но разве я могла бы, если… Любите же меня, но только в глубине своей души. Иначе демон совести начнет мучить меня, и мне трудно будет по-прежнему превозносить вас до небес.
— Ну что вы! — возразил Таданобу. — Люди, связанные любовью, порою хвалят друг друга с большим жаром, чем если б они были просто знакомы. Тому немало примеров.
— Пусть себе, если им не совестно, — отвечала я. — А вот мне претит, когда кто-нибудь, мужчина или женщина, на все лады восхваляет того, с кем находится в любовной близости, и приходит в ярость, если услышит о них хоть единое слово порицания.
— От вас, видно, ничего не дождешься, — бросил мне Таданобу и страшно насмешил меня.

136. Однажды вечером То-но бэн Юкинари…

Однажды вечером То-но бэн Юкинари посетил апартаменты императрицы и до поздней ночи беседовал со мною.
— Завтра у императора День удаления от скверны и я тоже должен безвыходно оставаться во дворце. Нехорошо, если я появлюсь там уже за полночь, в час Быка *236, — с этими словами он покинул меня.
Рано утром мне принесли несколько листков тонкой бумаги, на какой пишут куродо в дворцовом ведомстве. Вот что я прочла:
«Наступило утро, но в сердце моем теснятся воспоминания о нашей встрече. Я надеялся всю ночь провести с вами в беседах о былом, но крик петуха помешал мне…»
Письмо было пространно и красноречиво.
Я ответила:
«Уж не тот ли обманный крик петуха *237, что глубокой ночью спас Мэнчан цзюня?»
Ответ Юкинари гласил:
«Предание повествует, что обманный крик петуха, будто бы возвестившего зарю, открыл заставу Ханьгу и помог Мэнчан цзюню бежать в последнюю минуту вместе с отрядом в три тысячи воинов, но что нам до той заставы? Перед нами ?Застава встреч?».
Тогда я послала ему стихотворение:
Хоть всю ночь напролетПодражай петушиному крику,Легковерных найдешь,Но «Застава встреч» никогдаНе откроет ворота обману.
Ответ пришел немедленно:
Пусть молчит петух,Ни к чему лукавый обманНа «Заставе встреч».Распахнув ворота свои,Поджидает всю ночь любого.
Епископ Рюэн с низкими поклонами выпросил у меня первое стихотворное послание, а второе — с ответом Юкинари — взяла себе императрица.
Вот почему я не смогла одержать победы в этом поэтическом состязании, последнее слово о «Заставе встреч» осталось не за мной. Какая досада!
Увидев меня, Юкинари воскликнул:
— Ваше письмо прочитали все придворные…
— О, это доказывает, что вы и вправду влюблены в меня! Как не поделиться с людьми тем, что тебя радует! И наоборот, неприятные вещи незачем предавать широкой огласке. Ваше письмо я спрятала и не покажу никому на свете. Действовали мы по-разному, но намерения у нас были в равной степени хорошими.
— Как тонко вы все поняли и как разумно поступили! Обычная женщина стала бы всем и каждому показывать мое письмо, приговаривая: «Вот, посмотрите, до чего глупо и гадко!» Но вы не такая, — со смехом сказал Юкинари.
— Что вы, что вы! Я не сержусь на вас, напротив, весьма благодарна, ответила я.
— Как хорошо, что вы спрятали мое письмо! Если б все о нем узнали, я стал бы вам ненавистен. Позвольте мне и в будущем рассчитывать на вашу доброту.
Вскоре после этого я встретила второго начальника гвардии Цунэфуса.
— Знаете ли вы, какие хвалы пел вам господин Юкинари? Он рассказывал о той истории с письмами… Приятно, когда люди хвалят ту, которая дорога твоему сердцу, — говорил он с горячей искренностью.
— Выходит, я услышала сразу две радостных вести, во-первых, Юкинари лестно обо мне отзывается, а во-вторых, вы включили меня в число тех, кого любите, — сказала я.
— Странно! — ответил он. — Вы радуетесь, как новости, тому, что давно вам известно.


*229 Миминакуса — ясколка.
*230 …хризантемы «я слышу»… — По-японски «хризантема» (кику) и «слышу» — омонимы.
*231 …вершат дела, именуемые «инспекцией». — Насчет инспекции ошибка автора или переписчика. Инспекция проводилась во время второй луны. Рассматривались послужные списки гражданских чиновников шестого ранга и ниже, достойнейших повышали в должности, и все завершалось банкетом.
*232 …господину сёнагону… — Юкинари делает вид, что принимает прозвище Сёнагон всерьез, как наименование должности.
*233 …подпись «Мимана-но Нариюки». — В шутку иероглифы имени переставлены: Нариюки вместо Юкинари.
*234 Сатайбэн — придворная должность, главный секретарь Левого департамента.
*235 Луна и осень… — Строки из траурной элегии, написанной на китайском языке японским поэтом Сугавара-но Фумитоки. В ней говорится: «На южную башню, бывало, он восходил И там любовался луною. Луна и осень пришли в назначенный срок, Но он, куда он скрылся?»
*236 …в час Быка… — два часа ночи.
*237 «Уж не тот ли обманный крик петуха…» — В «Исторических записках» Сыма Цяня помещен рассказ из эпохи «Борющихся царств» (403—221 гг. до н. э.), когда в Китае было несколько отдельных враждующих между собою царств. Мэнчан-цзюнь (правитель Мэнчана), внук Циского князя, был приглашен в могущественное царство Цинь, где он стал министром, но потом навлек на себя подозрение в измене и был вынужден бежать. Он с несколькими спутниками (число их Юкинари указал ошибочно) достиг пограничной заставы Ханьгу, но она была заперта на ночь, а погоня уже настигала беглецов. Тогда один из них закричал петухом, все петухи вокруг отозвались, и ворота открылись.