159. То, что торопишься узнать поскорее

Не терпится посмотреть, как получились ткани неровной окраски темное со светлым, — или ткани, окрашенные в туго перетянутых свертках, чтобы остался белый узор.
У женщины родился ребенок. Скорей бы узнать, мальчик или девочка! Если родильница — знатная особа, твой интерес понятен, но будь она хоть простолюдинкой, хоть служанкой, все равно берет любопытство.
Во дворце состоялось назначение губернаторов провинций. Ты едва можешь дождаться утра, так тебе хочется услышать новости. Что ж, это понятно, если один из твоих друзей надеялся получить пост. Но предположим, таких знакомых у тебя нет, а все же неймется узнать.

160. То, что вызывает тревожное нетерпение

Швее послан на дом кусок ткани для спешной работы. Сидишь, уставясь глазами в пустоту, и ждешь-не дождешься, когда же принесут шитье!
Женщина должна разрешиться от бремени. Уже прошли положенные сроки, а нет еще и признака приближения родов.
Из дальних мест пришло письмо от возлюбленного, крепко запечатанное рисовым клеем. Торопишься раскрыть его, а сердце так и замирает…
Хочешь посмотреть на праздничное шествие, но, на беду, запаздываешь с выездом. Все уже кончилось. Но заметишь вдали белый жезл начальника стражи, и в тебе оживет надежда. Скорей бы слуги подвезли твой экипаж к галерее для зрителей! Сгорая от нетерпения, ты готова выскочить из экипажа и идти пешком.
Пришел какой-то человек и ждет снаружи, позади опущенной шторы. Но ты не хочешь с ним встретиться. Пусть думает, что ты в отсутствии… Тогда он обращается к другой даме, которая сидит как раз напротив тебя, и просит ее передать, что он здесь.
Родители нетерпеливо ожидали ребенка. Ему исполнилось всего лишь пятьдесят или сто дней, а отца с матерью уже волнуют думы о его будущем.
Торопишься закончить к сроку спешное шитье, а надо в потемках вдеть нитку в иголку. Как тут быть? Нащупаешь ушко иглы и попросишь другую женщину продеть нитку. Она заспешит, но дело не ладится, никак не попадет ниткой в ушко. Скажешь ей:
— Бросьте, и так сойдет. — Но она с обиженным видом ни за что не хочет оставить свои попытки.
Чувствуешь тогда не только нетерпение, но и злость.
Необходимо спешно куда-то поехать, но одна из дам попросила ненадолго одолжить ей экипаж.
— Я только съезжу к себе домой и сейчас же вернусь, — уверяла она.
Ждешь в нетерпении. Вдруг на дороге показывается экипаж…
— Вот он наконец! — радуешься ты, но — увы! — он сворачивает в сторону. Это невыносимо!
Но хуже, если ты спешила поглядеть на праздничное шествие, и вдруг люди тебе говорят:
— Шествие уже, кажется, тронулось в путь.
Есть от чего прийти в отчаянье!
А как тревожно становится на душе, когда у женщины кончились роды, но послед не отходит…
Отправишься в экипаже к своим приятельницам с приглашением поглядеть вместе на какое-нибудь зрелище или посетить храм. Но они не слишком торопятся сесть в экипаж. Ждешь их долго-долго, пока не возьмет досада! Так и подмывает оставить их и уехать одной.
Или вот еще.
Торопишься поскорей развести огонь, а сухой уголек растопки, как нарочно, никак не зажигается…
Кто-нибудь прислал стихи, надо поскорей сочинить «ответную песню», но ничего не приходит в голову, и тебя берет тревога. Если пишешь своему возлюбленному, можно не спешить. Но бывает и так, что приходится…
Вообще, опасно сочинять ответные стихи — хотя бы адресованные женщине — с одной-единственной мыслью: успеть побыстрее. Можно совершить непростительный промах!
Нездоровится, томят ночные страхи. С каким нетерпением тогда ждешь рассвета!

161. Когда мы еще носили траур

Когда мы еще носили траур по усопшему канцлеру, государыне пришлось покинуть императорский дворец во время Охараи — «Великого очищения» — в последний день шестой луны.
Путь в дворцовую канцелярию императрицы лежал в направлении, которое считалось тогда зловещим, и государыня была вынуждена поселиться в Пиршественном павильоне для членов Государственного совета.
Первая ночь на новом месте выпала жаркая и очень темная. Мы ничего не могли разглядеть и промучились до рассвета в темноте и неустройстве.
Наутро мы первым делом поспешили взглянуть на наше новое жилище.
Низенькое здание с плоской черепичной крышей имело странный китайский вид. Не было обычных решетчатых рам. Вместо них вокруг дома висели бамбуковые занавеси. Как непривычно и как хорошо!
Дамы спустились в сад для прогулки. Лилия-красноднев гроздьями ярких цветов густо оплела простую бамбуковую ограду. Такой сад прекрасно подходил к строгому виду павильона для церемоний.
Башня ведомства времени находилась совсем рядом, и колокол, отмечавший ход часов, звучал как-то по-особенному… Охваченные любопытством, молоденькие фрейлины (было их примерно двадцать) пошли туда и взобрались на самый верх высокой башни.
Стоя у подножия башни, я глядела на них. Они были в придворном наряде: на каждой китайская накидка, несколько тонких платьев одного и того же цвета и пурпурные шаровары. Казалось, они спустились прямо с неба, хотя, пожалуй, нужен был слишком большой полет воображения, чтобы принять их за небесных фей.
Были там и другие придворные прислужницы в столь же юном возрасте, но они не посмели подняться на башню вслед за более сановными фрейлинами и лишь завистливо поглядывали вверх. Вид у них был очень забавный.
Когда наступили сумерки, пожилые дамы присоединились к молодым и все вместе отправились в управление Левой гвардии. Некоторые из них стали так шумно веселиться, что бывшие там чиновники всерьез рассердились и стали им выговаривать:
— Так вести себя не подобает! Пристойно ли дамам взбираться на кресла, предназначенные для верховных сановников? А эти скамьи для высших должностных лиц, вы их опрокинули и попортили…
Но дамы не стали слушать.
Крыша павильона была по-старинному крыта черепицей, и от этого в нем стояла ужасная жара. Мы проводили все дни на вольном воздухе, не прячась за бамбуковыми шторами, и даже ночью покидали дом, чтобы поспать в саду.
С потолка то и дело падали сороконожки. Под застрехами прилепились осиные гнезда. Осы роями кружились вокруг нас, и мы себя не помнили от страха.
Придворные сановники навещали нас каждый день и нередко засиживались до поздней ночи.
Один из них продекламировал, к нашему общему смеху:
— «Кто б поверить мог? *266 Перед храминой Великого совета ныне сад ночных увеселений…»
Настала осень, но даже с северной стороны, откуда она пришла, не повеяло на нас холодным ветром. Было все так же душно. Наверно, тесный дом был тому причиной. Лишь цикады стрекотали совсем по-осеннему.
На восьмой день седьмой луны государыня должна была вернуться в императорский дворец. Накануне, в ночь праздника Танабата, две звезды, Пастух и Ткачиха, казались ближе друг к другу, чем обычно, может быть, оттого, что здесь в саду и в доме было так тихо…
Однажды, в последний день третьей луны, к нам пришли государственный советник Таданобу, второй начальник гвардии Нобуката и младший секретарь Митиката. Я вышла к ним вместе с другими придворными дамами.
Посреди беседы я неожиданно спросила у Таданобу:
— Какое стихотворение прочтете вы завтра?
Немного подумав, он ответил мне *267:
В четвертый месяц в нашем мире…
Замечательно! Вспомнить сразу о событии, уже ушедшем в прошлое, и к месту процитировать поэму — этим мог бы гордиться любой! А ведь мужчины не похожи на нас, женщин: нередко умудряются запамятовать даже собственные стихи…
Я была восхищена. Но, кроме нас двоих, никто ничего не понял: ни дамы позади бамбуковой занавеси, ни придворные, сидевшие на открытой веранде.
В начале четвертой луны *268 возле одной из дверей, ведущих в галерею, собралось множество придворных. Сумерки сгустились, и постепенно гости начали покидать нас. Остались только То-но тюдзё (Таданобу), Гэн-но тюдзё (Нобуката) и один куродо шестого ранга. Они беседовали с нами обо всем на свете, читали сутры, декламировали японские стихи…
— Уже светает, — сказал кто-то из них. — Пойдем домой.
И тогда То-но тюдзё внезапно произнес:
Роса на рассвете — слезы разлуки *269…
А Гэн-но тюдзё присоединился к нему, и в два голоса они превосходно прочли поэму о встрече двух звезд в ночь седьмой луны.
Что-то ваша Ткачиха очень спешит в этом году, — насмешливо заметила я. — Спутала осень с весною.
То-но тюдзё был заметно уязвлен.
— Просто мне вдруг пришел в голову один стих из поэмы о разлуке на заре… Больше ничего. А вы уж сразу придрались! В вашем присутствии лучше не припоминать старые стихи. Как раз пожалеешь. И невесело засмеявшись, он попросил: — Не говорите никому. Я стану мишенью для насмешек.
Тем временем совсем рассвело.
— Такой урод, как я, похожий на бога Кацураги *270, не может здесь долее оставаться, — с этими словами он ударился в бегство.
Когда наступил день седьмой луны, я очень хотела напомнить Таданобу об этом случае. Но он получил чин государственного советника. Как могла я с ним увидеться? Думала было передать ему письмо через дворцового служителя, но, к счастью, он сам посетил меня в день праздника Танабата.
Я очень обрадовалась. Только вот как мне быть? Прямо, без обиняков, завести речь о том вечере в саду? Тогда Таданобу сразу вспомнит наш разговор. Может быть, лучше вставить какой-нибудь беглый намек? Таданобу склонит голову набок с удивленным видом: что, мол, за странность такая? Вот тут-то я и напомню ему…
Но где там! Он помнил все так хорошо, как будто это случилось вчера, и, поймав мой намек на лету, сразу ответил мне без малейшей запинки. Право, он был достоин восхищения.
Я несколько месяцев ожидала, когда же наступит праздник Танабата… Должна сознаться, у меня причудливая натура. Но неужели Таданобу все это время держал ответ наготове?
Ведь вот Нобуката, бывший с ним тогда, и думать забыл о том разговоре.
— Разве вы не помните, — спросил его Таданобу, как тогда на заре она упрекала меня в ошибке?
— Правда, правда! — поддакнул Нобуката, посмеиваясь.
Все же он большой простак.
Разговаривая об отношениях между мужчинами и женщинами, мы с Таданобу нередко пользовались терминами игры в шашки «го», как, например:
«сделать рискованный ход»,
«перекрыть все подступы»,
«маневрировать осторожно»,
«сбросить все шашки с доски и окончить игру».
Никто не понимал нас.
Но когда мы вели с Таданобу такой секретный разговор, Нобуката всегда вмешивался.
— Что такое? Что такое? — приставал он к нам с расспросами.
Я отказалась объяснить. Тогда он пошел к Таданобу с упреками.
— Очень дурно с вашей стороны. Почему вы не хотите посвятить меня в вашу тайну? — обиженно говорил он.
Таданобу по дружбе уступил его настояниям, и Нобуката немедленно захотел показать мне, что ему все известно. Он пришел к нам и вызвал меня.
— Есть ли здесь шашечная доска? — спросил он. — Я, право, играю не хуже, чем господин То-но тюдзё. Не отвергайте мои таланты.
— Если я позволю шашкам любого игрока вторгаться на мое поле, ответила я, — не скажут ли обо мне, что нет у меня в игре твердых правил?
Нобуката рассказал обо всем Таданобу, и тот остался очень доволен мной.
— Удачно нашлась, — заметил он.
Что ни говори, а я люблю людей, которые не забывают прошлого.
Однажды, после того как было решено возвести Таданобу в чин советника, я сказала в присутствии императора:
— Господин То-но тюдзё превосходно декламирует китайские стихи. Кто же теперь прочтет нам: «Сяо в стране Гуйцзи проезжал мимо древнего храма *271…» Ах, если бы помедлить еще немного с его назначением! Жаль с ним расставаться.
Государь засмеялся:
— Хорошо, я скажу ему, о чем ты просила, и отменю назначение.
Но все же Таданобу стал советником, и мне, по правде говоря, очень его не хватало.
Нобуката явился ко мне с видом победителя, он ведь был уверен, что ни в чем не уступает Таданобу. Но я стала говорить ему:
— Господин советник может неповторимо оригинальным образом продекламировать стихотворение о ранней седине: «Он не достиг еще и тридцати *272…»
— Ну и что же? Я не уступаю Таданобу в искусстве декламации. Даже превосхожу его. Вот послушайте! И он начал распевно скандировать стихи.
— Нет уж, никакого сравнения, — заметила я.
— Жестокие слова! Почему же я не могу декламировать так же хорошо, как Таданобу?
— Когда он читает стихи о ранней седине в тридцать лет, — ответила я, — его голос полон особого очарования.
Услышав это, Нобуката покинул меня с досадливым смешком.
Некоторое время спустя Таданобу посетил караульню дворцовой гвардии.
Нобуката отозвал его в сторону.
— Вот как меня упрекнула Сёнагон. — И он передал ему мои слова. Прошу вас, научите меня декламировать несколько строк из той китайской поэмы… — попросил он.
Таданобу улыбнулся и дал согласие.
Я ничего об этом не знала.
Вдруг слышу, какой-то человек подошел к моим покоям и читает стихи, прекрасно имитируя манеру Таданобу.
— Кто это? — воскликнула я.
— Вы изумлены, — ответил мне смеющийся голос. — Вчера господин советник посетил караульню дворцовой гвардии и преподал мне урок декламации. Я в точности перенял его манеру. Вы спросили меня: «Кто это?» — голосом, полным восхищения… Согласитесь, хорошо? поддразнивал меня Нобуката.
Мне понравилось, что он приложил столько труда. Он даже выучил ту самую поэму, которую я так любила. Я вышла к нему и вступила с ним в разговор.
— Я обязан моим искусством господину советнику, — сказал Нобуката. Готов поклониться ему до земли!
Я частенько приказывала служанке говорить гостям, будто отбыла во дворец, хотя на самом деле находилась у себя в комнате. Но только услышу, что ката скандирует стихи о ранней седине, как сейчас велю объявить:
— Госпожа у себя дома.
Я доставила несколько веселых минут государю, рассказав ей эту историю.
Однажды, когда император уединился по случаю Дня удаления от скверны, Нобуката приказал одному из младших начальников Правой гвардии по имени Мицу… (не знаю, как там дальше) принести мне записку. Она была набросана на сложенном вдвое листке бумаги Митиноку.
«Я думал навестить вас сегодня, — говорилось в ней,_- но мне помешал День удаления. Хотите ли вновь послушать стихи: ?Он не достиг еще и тридцати…?»?
Я ответила ему:
«Но вы давно оставили позади этот рубеж. Наверное, вам столько же лет, сколько было Чжу Май-чэню *273, когда он увещевал свою жену».
Нобуката снова обиделся и даже пожаловался государю, а государь, в свою очередь, рассказал об этом императрице.
— Откуда Сёнагон знает эту историю? — удивился государь. — Чжу Май-чэню было тогда под сорок, и Нобуката уязвлен. Говорит: «Она меня очень больно задела…»
«Нобуката совсем рассудка лишился», — подумала я.


*266 «Кто б поверить мог?..» — Цитата неизвестного происхождения.
*267 Немного подумав, он ответил мне… — Таданобу цитирует стихотворение Во Цзюй-и «Персиковые цветы в храме Далинь». «В четвертый месяц в нашем мире // кончаются цветы…» (Перевод Л. Эйдлина.)
*268 В начале четвертой луны… — Событие, о котором повествуется, случилось в 995 г., еще во время болезни канцлера Мититака, т. е. на год раньше тех событий, о которых рассказывалось выше.
*269 Роса на рассвете — слезы разлуки… — Цитата из стихотворения, написанного по-китайски знаменитым японским поэтом и деятелем культуры Сугавара-но Митидзанэ (845—903). Эти слезы, падающие с неба как жемчуг, льет Ткачиха, разлучаясь с Пастухом. Таданобу прочел весною стихи, относящиеся к осени, чем и насмешил Сэй Сёнагон.
*270 Такой урод, как я, похожий на бога Кацураги… Согласно старой легенде, бог Кацураги был так безобразен, что днем не показывался на глаза людям, и потому не докончил строительство каменного моста, который буддийский святитель Эн-но гёдзя повелел ему выстроить между горами Кацураги и Кимбусэн.
*271 «Сяо в стране Гуйцзи проезжал мимо древнего храма…» Из сочинения Оэ-но Асацуна (886—957), японского ученого и государственного деятеля. Сочинение это написано «камбуном», т. е. по-китайски, но снабжено знаками, чтобы его можно было прочесть по законам японского синтаксиса. В старинных китайских летописях сообщается, что Сяо Юнь (VI в.), когда он был правителем Гуйцзи, посетил древний храм, поставленный в честь Цзи Чжа, правителя, чтимого за свою мудрость.
*272 «Он не достиг еще и тридцати…» — Цитата из стихотворения, написанного по-китайски, японским поэтом Минамото-но Хидэакира. Заметив в своих волосах раннюю седину, поэт утешает себя, вспоминая знаменитых людей Китая, которые поседели в молодые годы или рано умерли, не дожив и до тридцати лет.
*273 Наверное, вам столько же лет, сколько было Чжу Май-чэню… Бань Гу в «Истории ранней Ханьской династии» рассказал о таком случае: один бедный дровосек по имени Чжу Май-чэнь, живший во втором веке до нашей эры, увещевал свою жену, которая решила его покинуть: «Мне уже сорок, но в пятьдесят я буду знатен и богат». Она все-таки ушла от него, а Чжу Май-чэнь так усердно учился, что получил высокий государственный пост. Тогда жена вернулась к нему, была великодушно прощена и повесилась от стыда и раскаяния.