216. Хорошо поехать в горное селенье…

Хорошо поехать в горное селенье в пору пятой луны! Вокруг, куда ни кинешь взор, все зелено: и луговые травы, и вода на рисовых полях.
Густая трава на вид так безмятежна, словно ничего не таит в себе, но поезжай все прямо-прямо — и из самых ее глубин брызнет вода невыразимой чистоты. Она неглубока, но погонщик, бегущий впереди, поднимает тучя брызг…
Справа и слева тянутся живые изгороди. Вдруг ветка, дерева вбежит в окно экипажа, хочешь сорвать ее, поспешно схватишь, но увы! Она уже вырвалась из рук и осталась позади.
Впереди тропа казалась такой узкой, что думалось, экипаж никак не пройдет сквозь гущину ветвей, но вот что любопытно, едешь дальше — и дорога словно раздвигается перед тобой.
Иногда колесо экипажа подомнет, захватит и унесет с собой стебли чернобыльника. С каждым поворотом колеса чернобыльник взлетает вверх, и ты вдыхаешь его чудесный запах.

217. В знойную пору так приятно дышать вечерней прохладой…

В знойную пору так приятно дышать вечерней прохладой, глядя, как очертания холмов и деревьев становятся все более неясными.
Когда перед экипажем важного сановника бегут, расчищая дорогу, передовые скороходы, это рождает особое ощущение прохлады. Но даже если мимо едут простолюдины, по одному, по два в повозке, — тростниковая занавеска позади отдернута, — все равно от этой картины веет прохладой.
Но чудесней всего, когда в экипаже зазвенят струны лютни-бива или запоет флейта. И так становится грустно, что звуки пролетели мимо и затихли вдали!
Иногда донесется странный, непривычный запах кожаного подхвостника на быке. Пусть я говорю сумасшедшую нелепицу, но, право, есть в этом запахе особая прелесть.
А как хорошо, когда во мраке безлунной ночи сосновые факелы, горящие впереди экипажа, наполняют его своим крепким ароматом.

218. Вечером накануне пятого дня пятой луны…

Вечером накануне пятого дня пятой луны идет слуга в красном платье, неся на каждом плече по большой охапка ровно срезанного свежего чернобыльника… Радостно чувствуешь приближение праздника.

219. Когда однажды я ехала к святилищу Комо…

Когда однажды я ехала к святилищу Камо, на полях шла посадка риса. Множество женщин, надев себе на голову *333 вместо шляп что-то вроде широких подносов, не смолкая распевали песни. Они зачем-то пригибались к земле, вновь распрямлялись, медленно пятились назад, Что они делали? Мне было непонятно.
Я с любопытством глядела на них, как вдруг к своему огорчению поняла, что они в песне бранят кукушку;
О кукушка, постыдись.Ты — негодница!Знай поешь себе в кустах,А я на поле тружусь.
Какой-то поэт в старину, помнится, заботливо сказал кукушке: «Ты не плачь с такой тоской! *334»
О, мне равно ненавистны и презренны люди, которые умаляют достоинства Накатады из-за его трудного детства или ставят кукушку ниже соловья!

220. В конце восьмой луны…

В конце восьмой луны я отправилась на поклонение в Удзумаса. На полях, покрытых спелыми колосьями, с шумом и говором двигалось множество людей. Они жали рис.
Да, верно сказал поэт *335:
Кажется, только вчераСажали ростки молодые…
Я видела посадку риса, когда ехала в святилище Камо, а теперь уже настала пора убирать колосья.
Эту работу выполняли мужчины. Одной рукой они хватали стебли там, где они еще были зелены, у самых корней, а другой срезали покрасневшие верхушки каким-то неизвестным мне орудием, да так ловко, с такой видимой легкостью, что мне самой захотелось попробовать!
Но зачем они это делают — расстилают срезанные колосья ровными рядами?.. Непривычно-странное зрелище!
Шалаши полевых сторожей тоже чудно выглядят.

221. В начале двадцатых чисел девятой луны…

В начале двадцатых чисел девятой луны я отправилась в храмы Хасэ, и мне случилось заночевать в каком-то убогом домике. Разбитая усталостью, я мгновенно уснула.
Очнулась я в середине ночи. Лунный свет лился сквозь окошко и бросал белые блики на ночные одежды спящих людей… Я была глубоко взволнована!
В такие минуты поэты сочиняют стихи.

222. Однажды по дороге в храм Киёмидзу…

Однажды по дороге в храм Киёмидзу я находилась у самого подножия горы, на которую должна была подняться.
Вдруг потянуло запахом хвороста, горящего в очаге… и душа моя наполнилась особой грустью поздней осени.

223. Стебли аира остались от праздника пятой луны

Стебли аира остались от праздника пятой луны. Прошла осень, наступила зима. Аир побелел, увял, стал уродлив, но отломишь лист, поднесешь к лицу, и — о радость! — он хранит еще былой аромат.

224. Воскурив ароматы, старательно надушишь одежду

Воскурив ароматы, старательно надушишь одежду. Но ты не вспоминаешь о ней день, другой, третий… Наконец, вынешь ее из плетеной укладки, и вдруг повеет легким дымком благовоний. Насколько же он приятнее свежего густого аромата!

225. Когда в ясную ночь.

Когда в ясную ночь, при ярком лунном свете, переправляешься в экипаже через реку, бык на каждой шагу рассыпает брызги, словно разбивает в осколки кристалл.

226. То, что должно быть большим

Дом. Мешок для съестных припасов. Бонза. Фрукты. Бык. Сосна. Палочка туши.
Глаза мужчины: узкие глаза придают ему женственный вид. Правда, если они величиной с чашку, это выглядит очень страшно.
Круглая жаровня. Полевые вишни. Горные розы — керрии. Лепестки сакуры.

227. То, что должно быть коротким.

Нитка для спешного шитья.Волосы простой служанки.Речь молодой девушки.Подставка для светильника.

228. То, что приличествует дому

Галерея с крутыми поворотами.
Круглая соломенная подушка для сидения.
Передвижной церемониальный занавес на невысокой подставке.
Рослые девочки-служанки. Слуги с приглядной внешностью.
Помещение для телохранителей.
Небольшие подносы. Столики. Подносы средней величины.
Метлы.
Раздвижные перегородки на подставках.
Доска для кройки.
Красиво украшенный мешок для съестных припасов.
Зонтик.
Шкафчик с полками.
Подвесной металлический кувшинчик для нагревания вина. Сосуд, чтобы наливать вино в чарки.

229. Однажды по дороге я увидела…

Однажды по дороге я увидела, как слуга, приятный собой и стройный, торопливо шел с письмом, скатанным в трубку. Куда, хотелось бы мне узнать?
Другой раз я заметила, как мимо самых моих ворот спешат хорошенькие девочки-служанки. На них были старые платья, выцветшие и помятые, блестящие лакированные сандалии на высоких подставках, залепленных грязью.
Они несли какие-то вещи, завернутые в белую бумагу, и стопки тетрадей на подносах.
Что б это могло быть? Мне очень захотелось поглядеть. Но когда я окликнула девочек, они самым невежливым образом прошли мимо, не отвечая. Можно было легко вообразить себе, у какого хозяина они служили.

230. Самое возмутительное в моих глазах…

Самое возмутительное в моих глазах — явиться на праздник в обшарпанном, плохо убранном экипаже. Другое дело, если человек едет послушать святую проповедь с целью очиститься от грехов, — это похвальная скромность. Но даже и тогда слишком безобразный на вид экипаж производит дурное впечатление. А на празднике Камо это совсем непростительно. Невольно думается, нечего было и ездить, сидели бы дома.
И все же находятся люди, которые приезжают в экипаже без занавесок. Вместо них повешены рукава белых исподних одежд…
Бывало, сменишь к празднику занавески на новые, чтобы быть не хуже других. И вдруг видишь рядом великолепный экипаж! Становится так досадно!.. В самом деле, стоило ли приезжать?
Но гораздо более скверно на душе у того, кто явился в жалкой повозке.
Помню, однажды я выехала рано. Слуги мои очень торопились, чтобы захватить лучшее место. Пришлось долго ожидать в палящую жару. Я то садилась, то вставала, так мне было тяжело.
Вдруг вижу — по дороге от дворца Верховной жрицы *336 скачут семь-восемь всадников: высшие придворные, чиновники службы двора, секретари разных ведомств… Значит, пир закончился, сейчас начнется шествие. Я взволновалась и обрадовалась.
Лучше всего поставить свой экипаж перед галереей знатных зрителей. Какой-нибудь сановник передаст приветствие через слугу. Зрители пошлют всадникам, едущим во главе шествия, рис, смоченный водой, а всадники остановят своих коней возле лестницы, ведущей на галерею. К сынкам влиятельных отцов поспешно сбегут вниз служители и возьмут коней под уздцы. И мне очень жаль других, менее знатных всадников, на кого никто не обращает внимания.
Когда мимо понесли священный паланкин с Верховной жрицей, слуги опустили на землю оглобли повозок, установленные на подставки, а когда паланкин проследовал дальше, оглобли снова подняли вверх.
Вдруг вижу, чьи-то слуги собираются поставить экипаж своего хозяина впереди моего. Весь вид был бы загорожен. Я строго запретила им делать это, но они только ответили:
— Почему это нельзя? — и наперекор мне продвинули экипаж вперед. Я устала спорить с ними и обратилась с жалобой прямо к их хозяину.
Тем временем экипажи сгрудились так, что свободного места не оставалось, но все время прибывали новые. Позади знатных господ ехали вереницей повозки с их свитой. Я недоумевала, куда же станут все эти экипажи, как вдруг скакавшие впереди верховые быстро спешились и начали отодвигать назад чужие повозки, расчищая место для своих господ и даже для их овиты. Это было внушительное зрелище, но я от души пожалела тех людей, которых так бесцеремонно прогнали! Они принуждены были впрячь быков в свои убогие повозки и с грохотом трогаться дальше в поисках пристанища. Разумеется, с хозяевами блистающих роскошью экипажей не посмели бы поступать так жестоко.
Заметила я и повозки грубого деревенского пошиба. Люди, сидевшие в них, непрерывно подзывали к себе слуг самого простецкого вида и сыпали приказаниями.


*333 Множество женщин, надев себе на голову… — На головах крестьянок были большие плетеные шляпы, похожие на зонты. Женщины сажали рисовую рассаду.
*334 «Ты не плачь с такой тоской!» — Танка из 8-го тома антологии «Манъёсю»: «Кукушка! Ты не плачь с такой тоской, Пока не нанижу я жемчуг майский И вместе с жемчугом печальный голос твой!» (Перевод А.Е.Глускиной).
*335 Да, верно сказал поэт… — Неизвестный поэт в разделе «Осень» антологии «Кокинсю».
*336 Вдруг вижу — по дороге от дворца Верховной жрицы… — После праздника Камо Верховная жрица устраивала в своем дворце праздник для высших сановников, начиная от самого канцлера.