35. У господина тайсё *81, имеющего свою резиденцию…

У господина тайсё, имеющего свою резиденцию в Малом дворце на Первом проспекте, есть загородный дом Косиракава. В этом доме попечением высших сановников было устроено замечательное торжество: четыре дня подряд должны были читаться «Восемь поучений». Всем людям большого света не терпелось побывать там.
«Если запоздаете, некуда будет поставить экипаж», — предупредили меня, и я пустилась в путь вместе с первыми каплями утренней росы.
И в самом деле, скоро не осталось свободного места. Повозки на дворе стояли впритык, одна опиралась на оглобли другой. Лишь в первых трех рядах еще можно было что-то расслышать.
Близилась середина шестой луны *82, и жара стояла необычайная. Только тот, кто смотрел на лотосы в пруду, мог еще подумать о прохладе. Все высшие сановники, за вычетом Левого министра и Правого министра, присутствовали на этом сборище. На них были шаровары из переливчатого лилового шелка и тончайшие кафтаны, а сквозь шелка просвечивали легкие исподние одежды цвета бледной лазури.
Самые молодые щеголяли в одежде прохладных тонов: шаровары с синевато-стальным отливом поверх исподних белых.
Государственный советник Сукэмаса вырядился как молоденький, что не соответствовало святости обряда и вызывало невольную улыбку.
Все шторы в зале, смежном с верандой, были подняты вверх. Высшие сановники сидели длинными рядами на брусьях-нагэси, обратясь лицом к середине зала.
А на веранде парадно разряженные молодые придворные и юноши из знатных семей в кафтанах или в «охотничьих одеждах» непринужденно расхаживали взад и вперед. Было чем залюбоваться!
Юные отпрыски семьи — второй начальник гвардии Санэката, паж императора Тёмэй еще более свободно вели себя в привычной обстановке. Самые младшие, совсем дети с виду, были просто очаровательны.
Когда солнце уже почти достигло зенита, появился Самми-но тюдзё, как титуловали тогда господина канцлера Мититака. На нем была одежда ярких цветов: лиловый кафтан поверх легкого платья из тончайшего узорчатого крепа цвета амбры, узорные лиловые шаровары поверх густо-алых нижних шаровар, исподнее платье из белого накрахмаленного шелка.
Могло показаться, что он слишком жарко одет по такой погоде, но все же он был великолепен!
Все веера были из красной бумаги, лишь планки у них сверкали лаком всевозможных оттенков, и, когда веерами взмахивали, казалось, что видишь поле цветущей гвоздики.
Пока проповедник еще не занял своего места, внесли столики с приношениями Будде, — не знаю какими.
Тюнагон Ёситика *83 выглядел еще более пленительно, чем всегда. Он был бесподобно изящен. Среди большого собрания, где все старались перещеголять друг друга нарядной пестротой своих расцвеченных всеми красками шелков, только у тюнагона ни один край его многослойных одежд не выбивался из-под верхнего кафтана.
Не сводя глаз с экипажей, где сидели дамы, он то и дело посылал туда слуг с наказом сообщить что-то от его имени. Все глядели на него с любопытством.
Для экипажей, прибывших позже, уже не нашлось места подле дворца, и их поставили возле пруда.
Заметив это, тюнагон Ёситика сказал господину Санэката:
— Кто из ваших слуг способен приличным образом передать приветствие? Приведите его ко мне.
Санэката привел к нему — уж я не знаю кого.
Что именно просил передать тюнагон, об этом могли спорить лишь люди, находившиеся неподалеку от него, я же не могла поймать ни полслова.
Слуга зашагал с таким деловым видом, что со всех сторон послышался смех. Он остановился возле одного экипажа и, как видно, начал говорить. Долго-долго он ждал ответа…
— Дама, наверно, послание в стихах сочиняет, — со смехом сказал тюнагон господину Санэката. — Будьте другом, помогите сложить «ответную песню».
В самом деле, когда же вернется слуга? Все присутствующие там сановники, даже самые старые, не сводили глаз с экипажа дамы… Право, даже толпа во дворе и то глазела.
Наверно, дама наконец дала ответ, потому что посланный сделал было несколько шагов вперед, но вдруг она снова поманила его веером.
«Почему она вдруг вернула его? — сказала я себе. — Может быть, хочет что-то переменить в стихотворении. А ведь столько времени сочиняла, лучше бы оставить, как есть. Поздно исправлять теперь».
Наконец она отпустила посланного. Не успел слуга вернуться, как его забросали нетерпеливыми вопросами: «Ну что? Ну что?»
Но тут тюнагон Ёситика позвал его. Посланный со значительным видом начал что-то докладывать…
— Короче, — оборвал слугу Самми-но тюдзё, — Только спутаешься, если будешь выбирать слова. До меня донесся ответ посланного:
— Да уж тут как ни ошибись, толк один. То-дайнагон *84 любопытствовал больше всех. Он так и вытянул шею:
— Ну, что же она сказала?
— Сказала: «Прямое дерево не согнешь — сломается», — ответил Самми-но тюдзё.
То-дайнагон так и залился смехом, за ним остальные, а ведь дама в экипаже могла услышать.
Тюнагон Ёситика стал расспрашивать посланного:
— Но что она сказала в первый раз? До того, как позвала тебя обратно? Что изменила она в своем ответе?
— Она долго молчала, — ответил слуга. — Долго не было слышно ни звука. «Так вы не изволите отвечать, говорю. Я пойду назад». И пошел было. Тут-то она меня и воротила.
— А чей это был экипаж? Узнал ли ты? — полюбопытствовал тюнагон. Вот что, сочиню-ка я стихотворение и снова пошлю тебя.
Тем временем проповедник занял свое место на возвышении. Наступила тишина. Все, приняв чинные позы, устремили глаза на него и не заметили, как экипаж дамы исчез, словно кто-то бесследно стер его с лица земли.
Занавеси в экипаже такие новые, будто лишь сегодня повешены. На даме двойная нижняя одежда густо-фиолетового цвета, платье из переливчатого пурпурно-лилового шелка и еще одно поверх всех — прозрачное, легкое, цвета багрянника. А сзади экипажа свешивается широко раскинутый шлейф с нарядным рисунком.
— Кто она такая? Ну, скажу я вам… Лучше бы промолчала, чем говорить глупости, — слышалось вокруг.
А я, противно общему мнению, сочла, что она отлично поступила.
Во время утренней службы поучение читал преподобный Сэйхан *85. У него был столь благостный вид, что, казалось, все вокруг озарилось сиянием.
Я очень страдала от жары, и к тому же у меня были неотложные дела. «Послушаю немного, — думала я» и вернусь домой». Но не тут-то было! Подъезжали все новые и новые экипажи, как набегают морские волны, и моя повозка застряла в глубине двора.
Я послала сообщить владельцам экипажей, загородившим мне путь, что непременно должна уехать, лишь только кончится утренняя служба. Наверно, они обрадовались: можно будет ближе подъехать к проповеднику. Слуги их сразу же начали осаживать экипажи с криками: «Давай, давай! Живо!» Поднялась шумная суматоха.
— Нет, это возмутительно! — заговорили кругом. Старые сановники принялись отпускать ядовитые насмешки на мой счет, но я осталась глуха. Сохраняя полное спокойствие и ни слова не отвечая, я невозмутимо продолжала свой путь.
Тюнагон Ёситика воскликнул с улыбкой:
— Ха-ха! «Удалились люди сии — и хорошо сделали! *86»
Как он был прекрасен в эту минуту!
Я пропустила мимо ушей его слова — видно, от жары у меня в голове помутилось — и, уже выехав за ворота, послала слугу сказать ему: «Среди тех пяти тысяч показных благочестивцев и вам, верно, нашлось бы место…»
После чего возвратилась домой.
Во все продолжение «Восьми поучений», с первого и до последнего дня, во дворе стоял экипаж одной дамы, но незаметно было, чтоб кто-нибудь хоть раз подошел к нему.
Удивительное дело! Экипаж за все это время не сдвинулся с места, словно был нарисован на картине. Это было странно, необыкновенно, чудесно!
Я слышала, как люди спрашивали друг друга:
— Да кто она? Как бы узнать?
То-дайнагон насмешливо бросил:
— Нашли от чего прийти в восторг! Там, верно, прячется жуткая уродина…
Какое веселье царило тогда!
Но, увы, прошло лишь несколько дней, и в двадцатых числах того же месяца тюнагон Ёситика постригся в монахи. Какая печаль! Когда в свой срок облетают вишневые цветы, — что ж! — это вещь обычная в нашем мире.
А он был в прекраснейшей поре расцвета, «когда цветок лишь ожидает, что выпадет роса…».

36. В седьмом месяце года стоит невыносимая жара

В седьмом месяце года стоит невыносимая жара. Всюду подняты створки ситоми, но даже ночью трудно уснуть.
Проснешься посреди ночи, когда в небе ослепительно сияет луна, и смотришь на нее, не вставая с ложа, — до чего хороша!
Но прекрасна и безлунная ночь. А предрассветный месяц? К чему здесь лишняя похвала!
Как приятно, когда свежая цветная циновка постелена на гладко отполированных досках пола, возле самой веранды. Церемониальный занавес неразумно помещать в глубине покоя, его место — возле приоткрытых ситоми, не то на душе становится тревожно.
Возлюбленный, верно, уже удалился. Дама дремлет, с головой накрывшись светло-лиловой одеждой на темной подкладке. Верхний шелк уже, кажется, слегка поблек? Или это отливает глянцем густо окрашенная и не слишком мягкая парча? На даме нижнее платье из шелка цвета амбры или, может быть, палевого шелка-сырца, алые шаровары. Пояс еще не завязан, его концы свисают из-под платья.
Пряди разметанных волос льются по полу волнами… С первого взгляда можно понять, какие они длинные.
В предутреннем тумане мимо проходит мужчина, возвращаясь домой после любовной встречи. На нем шаровары из переливчатого пурпурно-лилового шелка, сверху наброшена «охотничья одежда», такая прозрачная, словно бы и нет ее. Под легким светлым платьем сквозят алые нижние одежды. Блестящие шелка смочены росой и обвисли в беспорядке. Волосы на висках растрепаны, и он глубже надвинул на лоб свою шапку цвета вороного крыла. Вид у него несколько подгулявший.
Возвращаясь от своей возлюбленной, он полон заботы. Надо написать ей письмо *87 как можно скорее, «пока не скатились капли росы с утреннего вьюнка», думает он, напевая по дороге: «На молодых ростках конопли *88…»
Но вдруг он видит, что верхняя створка ситоми приподнята. Он чуть отодвигает край шторы и заглядывает внутрь.
«Должно быть, с этого ложа только что встал возлюбленный… И, может быть, как я, он сейчас по дороге домой любуется блеском утренней росы…»
Эта мысль кажется ему забавной.
У изголовья женщины, замечает он, брошен широко раскрытый веер, бумага отливает пурпуром, планки из дерева магнолии.
На полу возле занавеса рассыпаны в беспорядке сложенные в несколько раз листки бумаги *89 Митиноку, светло-голубые или розовые.
Дама замечает присутствие чужого, она выглядывает из-под наброшенной на голову одежды. Мужчина, улыбаясь, смотрит на нее. Он не из тех, кого надо избегать, но дама не хочет встречи с ним. Ей неприятно, что он видел ее на ночном ложе.
— В долгой дреме после разлуки? — восклицает он, перегнувшись до половины через нижнюю створку ситоми.
— В досаде на того, кто ушел раньше, чем выпала роса, — отвечает дама.
Может быть, и, не следовало писать о таких безделицах как о чем-то значительном, но разговор их, право, был очень мил.
Мужчина придвигает своим веером веер дамы и нагибается, чтобы его поднять, но дама пугается, как бы он не приблизился к ней. С сильно бьющимся сердцем она поспешно прячется в глубине покоя.
Мужчина поднимает веер и разглядывает его.
— От вас веет холодом, — бросает он с легким оттенком досады.
Но день наступил, слышен людской говор, и солнце уже взошло.
Только что он тревожился, успеет ли написать послание любимой, пока еще не рассеялся утренний туман, и вот уже совесть упрекает его за небрежение.
Но тот, кто покинул на рассвете ложе этой дамы, не столь забывчив. Слуга уже принес от него письмо, привязанное к ветви хаги. На цветах еще дрожат капли росы. Но посланный не решается отдать письмо, ведь дама не одна. Бумага цвета амбры пропитана ароматом и сладко благоухает.
Дольше медлить неловко, и мужчина уходит, улыбаясь при мысли, что в покоях его возлюбленной могло после разлуки с ним, пожалуй, случиться то же самое.

37. Цветы на ветках деревьев

Прекраснее всего весенний цвет красных оттенков: от бледно-розового до густо-алого. У сакуры *90 крупные лепестки, на тонких ветках темно-зеленые листья.
Ветки цветущей глицинии низко-низко падают лиловыми гроздьями чудесной красоты.
В конце четвертой луны или в начале пятой среди темной зелени померанца ослепительно белеют цветы. С чем сравнить их живую прелесть на другое утро после дождя? А в гуще цветов кое-где еще видны золотые шары прошлогодних плодов. Как ярко они блистают! Не уступят цветам сакуры, обрызганным утренней росой. Померанец неразлучен с кукушкой *91 и тем особенно дорог сердцу.
Цветы грушевого дерева не в почете у людей. Никто не привяжет к ветке цветущей груши и самого незначительного письмеца.
Цветком груши называют лицо, лишенное прелести. И правда, он непривлекателен на вид, окраска у него самая скромная.
Но в Китае слагают стихи о несравненной красоте цветка груши. Невольно задумаешься, ведь не случайно это… Вглядишься пристально, и в самом деле на концах его лепестков лежит розовый отсвет, такой легкий, что кажется, глаза тебя обманывают.
Повествуя о том, как встретились Ян Гуй-фэй *92 с посланцем императора, поэт уподобил ее облитое слезами лицо «ветке груши в цвету, окропленной дождем». Значит, не думал он, что цветок груши неказист, но считал его красоту совершенной.
Цветы павлонии благородного пурпурно-лилового оттенка тоже очень хороши, но широко растопыренные листья неприятны на вид. Можно ли, однако, говорить о павлонии как о самом обычном дереве? Лишь на ее ветках ищет себе приют прославленный китайский феникс *93. При одной этой мысли начинаешь испытывать к ней совершенно особое чувство.
Из ее ствола делают цитры, издающие множество сладостных звуков. Никаких слов не хватит, чтобы воздать хвалу павлонии, так она прекрасна.
Ясенка *94- неприглядное дерево, но цветы его прелестны. У них странный вид, словно они сморщились от жары. И еще есть у этих цветов одно чудесное свойство: они всегда торопятся расцвести к празднику пятого дня пятой луны.

38. Пруды

Пруд Кацумата. Пруд Иватэ.
Пруд Ниэно. Когда я совершала паломничество в храмы Хацусэ *95, то над ними все время с шумом вспархивали водяные птицы, это было чудесно.
Пруд Мидзунаси — «Без воды».
— Странно, отчего его так назвали? — спросила я.
— Оттого, что даже в пятую луну года, когда не переставая льют дожди, в нем нет ни капли воды. Но иногда весною, в самую солнечную пору, вдруг там начинает ключом бить вода, — ответили мне люди.
Мне захотелось возразить им:
— Такое прозвище было бы справедливым, если бы пруд этот круглый год оставался сухим, но ведь по временам он до краев наполняется водой, зачем же всегда называть его пруд «Без воды»?
Пруд Сарусава *96 славен тем, что некогда его посетил парский государь, услышав, что туда бросилась юная дева, служившая ему. И недаром до сих пор живут в памяти людей стихи поэта Хитомаро «Спутанные волосы *97…».
Пруд Омаэ — «Дар божеству», — хотела бы я узнать, какое чувство владело людьми, которые его так называли.
Пруд Кагами — «Зеркало».
Пруд Саяма. Чудесное имя! Невольно приходит на память песня о водяной траве микури *98.
Пруд Коинума — «Пока не любил».
Пруд Хара *99 — это о нем поется в песне: «Трав жемчужных не срезай!» Оттого он и кажется прекрасным.


*81 Тайсё (полководец) — высший военный чин.
*82 Близилась середина шестой луны… — Хронологически действие происходит в шестом месяце 986 г., это самая ранняя дата в «Записках у изголовья». Именно тогда произошел дворцовый переворот: император Кадзан был вынужден постричься в монахи, и на престол возвели шестилетнего Итидзё, сына монаха-императора Энъю.
*83 Тюнагон Ёситика — Происходил из рода Фудзивара, находился в родстве с царствующей семьей. После падения императора Кадзана постригся в монахи всего тридцати лет от роду.
*84 То-дайнагон. Имеется в виду Фудзивара-но Тамэмицу. То — китайское чтение первого иероглифа фамилии Фудзивара.
*85 Сэйхан (962—999) — знаменитый буддийский проповедник.
*86 «Удалились люди сии — и хорошо сделали!» — Слова из притчи, помещенной в Сутре лотоса. Как-то раз, когда Шакья-муни читал проповедь перед толпой в пять тысяч человек, один из слушателей встал и удалился. Шакья-муни сказал своему ученику Шарипутре: «Подобные ему присутствуют здесь лишь для пустой похвальбы. Удалился человек сей и хорошо сделал».
*87 Надо написать ей письмо… — Обычай требовал, чтобы мужчина, вернувшись домой после любовного свидания, немедленно послал письмо своей возлюбленной. А она должна была сразу же ответить ему.
*88 «На молодых ростках конопли…» — песня из антологии IX (?) в. «Старые и новые песни в шести томах» («Кокинрокудзё»).
*89 Хаги (леспедеца двуцветная) — род кустарника. Лиловато-розовые цветы на его длинных гибких ветках распускаются осенью. Воспеты в японской поэзии.
*90 …У сакуры… — Сакура — японская декоративная вишня.
*91 Померанец неразлучен с кукушкой… — Померанец и кукушка так сочетаются между собой в японской поэзии, как в персидской — соловей и роза. Кукушка (cuculus poliocephalus) в Японии считается певчей птицей. Голос ее слышен ночью и на заре. По народным поверьям, она поет и в царстве мертвых.
*92 Ян Гуй-фэй — прославленная в китайской поэзии красавица. Была фавориткой императора Сюань-цзуна (VIII в. н. э.), казнена во время большого мятежа. Согласно легенде, на сюжет которой написана поэма Бо Цзюй-и «Вечная печаль», император Сюань-цзун послал мага-волшебника в обитель бессмертных, чтобы призвать свою возлюбленную к себе. Ян Гуй-фэй вышла к магу.
*93 Прославленный китайский феникс — сказочная птица с пятицветным оперением, приносящая счастье.
*94 Ясенка (японская мелия) — растение с мелкими лиловатыми цветами.
*95 …храмы Хацусэ… (Хасэ) — В буддийском храме Хасэ (Хацусэ) возле г. Нара находилось чтимое паломниками изображение богини милосердия Каннон (бодхисаттвы Авалокитешвары) с одиннадцатью ликами. Согласно легендам, принимала на земле разные образы, чтобы помочь людям. Бодхисаттва существо, достигшее святости, но ещё не освободившееся полностью от уз всего земного. В храмовых рощах обычно устраивались пруды.
*96 Пруд Сарусава. — В сборнике новелл «Ямато-моногатари» (X в.) повествуется о том, как покинутая одним императором девушка утопилась в пруду Сарусава. Какиномото-но Хитомаро (? — 709), великий поэт древней Японии, создал танку, в которой выразил печаль императора.
*97 «Спутанные волосы…» на ложе любви — эротический образ, бытовавший в китайской и японской поэзии.
*98 …траве микури… — Трава микури — ежеголовка ветвистая. Нередко упоминается в японской поэзии. Любящий гибнет в разлуке, как вырванная с корнем трава микури.
*99 Пруд Хара. — В народной песне поется о том, чтоб не срезали водоросли на пруду, ведь на него слетаются дикие утки.